Клен над моей головой

Прощайте, Евгений Евтушенко...

Не приедет к нам Евгений Евтушенко.
Не приедет к нам земачательный поэт, умный и наблюдательный человек.
Как же я ждала 13 апреля. Какое радостное предчувствие было весь месяц
с тех пор как купила билеты.



Диспетчер света

Я диспетчер света, Изя Крамер.
Ток я шлю крестьянину, врачу,
двигаю контейнеры и краны
и кинокомедии кручу.

Где-то в переулочках неслышных,
обнимаясь, бродят, как всегда.
Изя Крамер светит вам не слишком?
Я могу убавить, если да.

У меня по личной части скверно.
До сих пор жены все нет и нет.
Сорок лет не старость, это верно,
только и не юность сорок лет.

О своей судьбе я не жалею,
отчего же все-таки тогда
зубы у меня из нержавейки,
да и голова седым-седа!

Вот стою за пультом над водою,
думаю про это и про то,
а меня на белом свете двое,
и не знает этого никто.

Я и здесь и в то же время где-то.
Здесь - дела, а там - тела, тела...
Проволока рижского гетто
надвое меня разодрала.

Оба Изи в этой самой коже.
Жарко одному, другой дрожит.
Одному кричат: «Здорово, кореш!» -
а другому: «Эй, пархатый жид!»

И у одного, в тайге рождаясь,
просят света дети-города,
у другого к рукаву прижалась
желтая несчастная звезда.

Но другому на звезду, на кепку
сыплется черемуховый цвет,
а семнадцать лет - они и в гетто,
что ни говори, семнадцать лет.

Тело жадно дышит сквозь отрепья
и чего-то просит у весны...
А у Ривы, как молитва ребе,
волосы туманны и длинны.

Пьяные эсесовцы глумливо
шляются по гетто до зари...
А глаза у Ривы - словно взрывы,
черные они, с огнем внутри.

Молится она окаменело,
но молиться губы не хотят
и к моим, таким же неумелым,
шелушась, по воздуху летят!

И, забыв о голоде и смерти,
полные особенным, своим,
мы на симфоническом концерте
в складе продовольственном сидим.

Пальцы на ходу дыханьем грея,
к нам выходит крошечный оркестр.
Исполнять Бетховена евреям
разрешило все-таки эсэс.

Хилые, на ящиках фанерных,
поднимают скрипки старички,
и по нервам, по гудящим нервам
пляшут исступленные смычки.

И звучат бомбежки ураганно,
хоры мертвых женщин и детей,
и вступают гулко и органно
трубы где-то ждущих нас печей.

Ваша кровь, Майданек и Освенцим,
из-под пианинных клавиш бьет,
и, бушуя, - немец против немцев, -
Людвиг ван Бетховен восстает!

Ну, а в дверь, дыша недавней пьянкой,
прет на нас эсэсовцев толпа...
Бедный гений, сделали приманкой
богом осененного тебя.

И опять на пытки и на муки
тащит нас куда-то солдатня.
Людвиг ван Бетховен, чьи-то руки
отдирают Риву от меня!

Наш концлагерь птицы облетают,
стороною облака плывут.
Крысы в нем и то не обитают,
ну, а люди пробуют - живут.

Я не сплю, на вшивых нарах лежа,
и одна молитва у меня:
«Как меня, не мучай Риву, боже,
сделай так, чтоб Рива умерла!»

Но однажды, землю молчаливо
рядом с женским лагерем долбя,
я чуть не кричу... я вижу Риву,
словно призрак, около себя.

А она стоит, почти незрима
от прозрачной детской худобы,
колыхаясь, будто струйка дыма
из кирпичной лагерной трубы.

И живая или неживая -
не пойму... Как в сон погружена,
мертвенно матрасы набивает
человечьим волосом она.

Рядом ходит немка, руки в бедра,
созерцая этот страшный труд.
Сапоги скрипят, сверкают больно.
Сапоги новехонькие. Жмут.

«Эй, жидовка, слышишь, брось матрасы!
Подойди! А ну-ка помоги!»
Я рыдаю. С ног ее икрастых
стягивает Рива сапоги.

«Поживее! Плетки захотела!
Посильней тяни! - И в грудь пинком. -
А теперь их разноси мне, стерва!
Надевай! Надела? Марш бегом!»

И бежит, бежит по кругу Рива,
спотыкаясь посреди камней,
и солдат лоснящиеся рыла
с вышек ухмыляются над ней.

Боже, я просил ей смерти, помнишь?
Почему она еще живет?
Я кричу, бросаюсь ей на помощь,
мне товарищ затыкает рот.

И она бежит, бежит по кругу,
падает, встает, лицо в крови.
Боже, протяни ей свою руку,
навсегда ее останови!

Боже, я опять прошу об этом!
Милосердный боже, так нельзя!
Солнце, словно лагерный прожектор,
Риве бьет в безумные глаза.

Падает... К сырой земле прижалась
девичья седая голова.
Наконец-то вспомнил бог про жалость.
Бог услышал, Рива: ты мертва...

Я диспетчер света, Изя Крамер.
Я огнями ГЭС на вас гляжу,
грохочу электротракторами
и электровозами гужу.

Где-то на бетховенском концерте
вы сидите, - может быть, с женой,
ну, а я - вас это не рассердит? -
около сажусь, на приставной.

Впрочем, это там не я, а кто-то...
Людвиг ван Бетховен, я сейчас
на пюпитрах освещаю ноты
из тайги, стирая слезы с глаз.

И, платя за свет в квартире вашей,
счет кладя с небрежностью в буфет,
помните, какой ценою страшной
Изя Крамер заплатил за свет.

Знает Изя: много надо света,
чтоб не видеть больше мне и вам
ни колючей проволоки гетто
и ни звезд, примерзших к рукавам.

Чтобы над евреями бесчестно
не глумился сытый чей-то смех,
чтобы слово «жид» навек исчезло,
не позоря слова «человек»!

Этот Изя кое-что да значит -
Ангара у ног его лежит,
ну, а где-то Изя плачет, плачет,
ну, а Рива все бежит, бежит...

ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО
Сколько лет прошло с тех пор, как это стихотворение было опубликовано, а я его до сих пор помню.
До чего же ранние вещи у Евтушенко хорошие. Спасибо, что напомнили, Лена.
боже ш мой,
как давно это было)))))))))))))))))
комент не поняла... смех в виде скобок тоже, приношу извинения.
это - восторг перед
поэтом, кот. владел и владеет нашими
сердцами по сей день.
я считала - это само собой
всем нам известно,
потому так кратко)))
Прости))))
Слёзы навернулись непроизвольно. Сколько же пришлось пережить им:( Такие кошмары не должны повториться. Если все будут помнить.
Стучит в ушах последние два дня: "...четкая, в утреннем свете, каждая буква видна. Пишут советские дети "мир всем народам на свете. Нам не нужна война"
и опять цена,которую платим,наши дети воюют снова и снова.
больно..страшно..так и хочется закричать :почему никому нет дела до этой крошечной страны?
каждый день ,пряча страх в груди мы встаем и ждем...а что сегодня ? а как эти мальчишки и девчонки там ?
арабы в войнушку играют,не спят,не живут-нашей смерти желают.
страшный в правдивости стих.нечего добавит,сжимается все внутри...забыто многими ..многое.
Дай вам всем Б-г сил, спокойствия и уверенности, что скоро все закончится и наступит мир. Все жуткое и темное, что есть в человеческой натуре во время войны и проявляется. Недавно почитала, что тврили во время Второй мировой войны очень почитаемые мной, уважительные, честные и трудолюбивые японцы. Вторую неделю не могу прийти в себя.
Убедительное доказательство, что Евтушенко все же - хороший поэт, хотя столько циркулирует болтовни об обратном. Если даже искусствоведы и не признаЮт его шедевром стиля и слога, по эмоциональному заряду, по чувству и страсти ему мало равных на свете.
Замечательный поэт Евтушенко. Пусть пишут, что хотят. Недаром есть мнение, что критики и литературоведы(+искусствоведы) это все неудавшиеся поэты, писатели и художники.
Талант дан поэту, чтобы он мог написать то, что мы все знаем, но молчим. А что скажешь? А он знает что сказать и как.... Низкий ему поклон, как каждому художнику, который оставляет в истории то, что чудовища хотели бы скрыть.
Иногда, действительно, чтобы написать то, о чем знаем и молчим... Мандельштам за это жизнью расплатился... "Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны, Тараканьи смеются усища..." а иногда, чтобы сказать то, чего мы и вовсе не знаем или видим каждый день, и вдруг с помощью поэта начмнаем видеть совершенно по-иному. Последнему примеров много: "Все казалось мне, что в белой пене Исчезает милая земля, Расцветают влажные сирени За кормой большого корабля..."
Не знала этого стихотворения Евтушенко.
Потрясает до глубины.
Те его стихи, которые показывают чувства, эмоции, движения души - гениальны.

"Я ждал тебя в Серебряном бору...",
"Со мною вот что происходит...",
"Как стыдно одному ходить в кинотеатры, без друга, без подруги, без жены...".
И т. д.
Почитала сейчас впервые "Я ждал тебя в Серебряном бору..." чего-то нехватает