Клен над моей головой

Михаил Щербаков... и я не знаю, есть ли сейчас в России поэт лучше

На самом светлом гребне водопада
Моих секунд, когда еще блистал
Вокруг меня цветник, текла прохлада,
Уже тогда - в нежнейшем ветре сада -
Я с дрожью различил дыханье ада
И роковой предел предугадал.

Вотще казался неподвластным тлену
Оплот покоя; звонкая броня
Была из жести! И когда на смену
Златому дню явилась ночь на сцену,
Сто варваров атаковали стену.
И город пал. "И страх объял меня".

Среди пустыни бранной и угарной,
Неровный, зыбкий, как песок в горсти,
Спасется ли мой слог высокопарный?
Прервется ли мой шаг партикулярный -
И горизонт, не перпендикулярный,
Но параллельный моему пути?

*******
Аллилуйя

Помнишь, как оно бывало?
Все горело, все светилось,
Утром солнце как вставало,
Так до ночи не садилось.

А когда оно садилось,
Ты звонила мне и пела:
"Приходи, мол, сделай милость,
Расскажи, что солнце село..."

И бежал я, спотыкаясь,
И хмелел от поцелуя,
И обратно брел, шатаясь,
Напевая "аллилуйя".

Шел к приятелю и к другу,
С корабля на бал, и с бала -
На корабль, и так по кругу,
Без конца и без начала.

На секунды рассыпаясь,
Как на искры фейерверка,
Жизнь текла, переливаясь,
Как цыганская венгерка.

Круг за кругом, честь по чести,
Ни почетно, ни позорно...
Но в одном прекрасном месте
Оказался круг разорван.

И в лицо мне черный ветер
Загудел, нещадно дуя.
А я даже не ответил,
Напевая "аллилуйя".

Сквозь немыслимую вьюгу,
Через жуткую поземку,
Я летел себе по кругу
И не знал, что он разомкнут.

Лишь у самого разрыва
Я неладное заметил
И воскликнул: "Что за диво!"
Но движенья не замедлил.

Я недоброе почуял,
И бессмысленно, но грозно
Прошептал я "аллилуйя",
Да уж это было поздно.

Те всемирные теченья,
Те всесильные потоки,
Что диктуют направленья
И указывают сроки,

Управляя каждым шагом,
Повели меня, погнали
Фантастическим зигзагом
По неведомой спирали.

И до нынешнего часа,
До последнего предела
Я на круг не возвращался,
Но я помню, как ты пела.

И уж если возвращенье
Совершить судьба заставит,
Пусть меня мое мгновенье
У дверей твоих застанет.

Неприкаянный и лишний,
Окажусь я у истока.
И пускай тогда Всевышний
Приберет меня до срока.

А покуда ветер встречный
Все безумствует, лютуя,
Аллилуйя, свет мой млечный!
Аллилуйя, аллилуйя...

1986

*******

Я помню клевер, я помню луг,
я помню север, я помню юг,
и храм природы, и день как миг,
и наши годы, и нас самих.
Я помню вечер, огни, туман,
и слабый ветер из дальних стран,
в минуту горя и в добрый час
я помню море, я помню Вас.
Гляжу тревожно вперёд, вперёд.
Весьма возможно, что все пройдет.
И как бы дружно ни жили мы,
все так ненужно пред царством тьмы.
Уже проходит, уже прошло,
вот-вот проводят, дадут весло.
И станет ясно и решено,
что все напрасно и все равно.
Растаял вечер, исчез туман,
умчался ветер из дальних стран,
и нынче снова, собравшись в путь,
я слышу слово: забудь, забудь.
Пиши, исполни, умей терпеть,
не надо помнить, уметь, успеть...
Я все исполню - но вот беда:
я помню, помню... И так всегда.
Я помню клевер, я помню луг,
я помню север, я помню юг,
в минуту горя и в добрый час
я помню море, я помню Вас.
И пусть, как веха тех славных лет,
шагает эхо за нами вслед,
и нами всеми в часы обид
пускай то время руководит!
И если встретит нас черный мрак,
пускай нам светит его маяк,
и на призывы к былым мирам
его мотивы ответят нам.

*******

ИЮЛЬ
Так бывает, так случается.
Только лето перебродит -
Что-то теплое кончается,
Что-то зябкое приходит.
Находясь в опустошенности,
Понимаем мы устало,
Что погрязли в отрешенности,
А чего-то не хватало.
Оказалось, мы убожество
Внесто Бога сотворяли
И ключей такое множество
Из карманов растеряли.
Не открыть нам душ таинственных,
Не закрыться от неверья.
И остался нам единственный
Ключ - от собственной от двери.
Нет за дверью места вечному,
Нет угла шутам и певчим,
И обрадоваться нечему,
И оправдываться не в чем.

*******

Отчего в России мало
авторских талантов?
(Карамзин)

Призвав решительность и сторогость,
Язык бахвальству отрубив,
Я признаю свою убогость
Перед величием других.

И сколь бы тонко мне не льстили,
Какой бы мне не пели вздор,
Как джентельмен свое бессилье
Я сознаю - с тех самых пор,

Когда мы новый мир построив,
Причем действительно с нуля,
Произвели на свет героев,
Каких не видела Земля.



Земля не знает скорби горячей,
Чем та, которую ношу в себе...

А мой герой был скромный малый,
Существовал по мере сил.
Не познакомился с опалой,
Но и фавора не вкусил;

Юнцом не ползал по окопу,
Не лазил к барышням в альков.
Не эмигрировал в Европу
Из-за незнанья языков;

Был самоучка по культуре
А по натуре - робинзон,
Чему в реальной конъюнктуре
Едва ли сыщется резон.

Земля не знает скорби тяжелей,
Чем та, которую ношу в себе...

Когда кругом волненья тысяч
И политический процесс,
Кого ни тронь - Иван Денисыч,
Куда ни плюнь - КПСС,

Он размышлял об Эмпедокле,
Читал Мюссе, ценил Массне
И по зиме гулял в монокле,
А по весне носил пенсне;

От слабых легких ждал подвоха,
Искал спасенья во враче...
Я бы о нем не думал плохо,
Если бы думал вообще.

Земля не знает скорби горячей,
Чем та, которую ношу в себе...

А так как я о нем не думал,
Не посвятил ему труда,
Не сделал шага, в ус не дунул,
Не двинул пальцем никогда, -

Вот и не стал он ни примером,
Ни назиданьем, ни лучом,
Так он и канул неприметным,
Так он и сгинул - ни при чем.

Так он и умер - у вокзала,
В экспрессе, едущем на юг...
Ах, отчего в России мало
Талантов авторских, мой друг?

*******

Чего я не видел? Какою рекою
Не плыл я в тумане, ковчег не построив?
Какою тропою не брел с перепою,
Нетвердой ногою фиксируя сбои?
Какого не ведал я хлада и зноя,
Рыданья и хохота, крови и гноя?
Какое мне счастье - другое, иное, -
Злорадно смеялось подчас за спиною?
Чего я не слышал, над пропастью стоя?
Что крылось за эхом метельного воя?
Не крик ли надежды, усиленный втрое?
Не звон ли богатств, унесенных игрою?
Чего я не понял? И чьею рукою
От собственной совести был далеко я?
И бредил тоскою, не ведал покоя...
Ах, горе людское! Чего ж ты такое?

*******

Я пломбы сорвал с сундуков и с чуланов,
Я крышки и двери открыл, распахнул,
И выгрузил на пол скопление планов,
И все хорошенечко перетряхнул.
Все вспомнил, задумался, разбередился,
И каждый кусочек в руках повертел -
Над тем усмехнулся, над тем прослезился...
Но брать их в дорогу не захотел.
Зачем мне багаж помышлений убогих?
Зачем мне вещей бременящая кладь?
Я их все равно растерял по дороге.
А если я пуст, то чего мне терять?
Я все оставляю. Я крылья расправил.
Но знайте, коль встретит меня западня,
Что я в этом доме свой облик оставил -
Так пусть он вам станется вместо меня.
Но только не стоит его домогаться,
Тянуть его в игры, неверьем стегать.
Ему восемнадцать, всего восемнадцать,
Пусть он не умеет мосты поджигать.
Пока не мешают жестокие сроки,
Пусты сундуки и чуланы чисты,
Пока не влечет его к дальней дороге -
Пусть он остается. И строит мосты.

*******

Ах вы, люди дорогие!
Трудно вам меня простить,
Но на вашей на могиле
Я не буду крест крестить.

Я замешкаюсь в изгнаньи,
В суете лихих времен,
Не успею к отпеванью,
Не увижу похорон,

И кладбища дух замшелый
Ради вас я не вдохну.
Лучше я вам между делом
Кепкой издали махну,

И поставлю вновь колеса
На тележечку свою,
И свои смешные слезы
Теплой водочкой запью.

И мелодии другие,
Поминая, просвищу.
Я вам, люди дорогие,
Лучше песню посвящу.

Вас оплачу я в метели,
Мчась за тридевять земель,
И лесные свиристели
К вам слетят на колыбель.

*******

Песня ни о чём и о Москве

Я родился очень громко, выражаясь фигурально,
приняла меня роддомка не вполне оригинально,
и всё было бы чудесно - с любопытством подкачали,
было всем неинтересно о моем узнать начале.
А в Москве кричали песни и Гагарина встречали.

Пели вывески на стенах, пели строчки в телеграмме,
и шагал я постепенно неокрепшими ногами,
в неизведанные дали ковылял грядущий лидер,
мимо ангелы сновали, ореола не увидев.
А в Москве на фестивале дали приз Лоллобриджиде.

Ликовал сердечный улей - от меня дождались стона,
только крылышки мелькнули городского купидона.
Ах, любовные проблемы, незаполненные бланки, -
и решались теоремы по гаданию цыганки.
А в Москве на эту тему пел Высоцкий на Таганке.

Прописали мне лекарство, чтоб от стрессов не чихалось,
и, как радужное царство, мне студенчество являлось,
и разыгрывались войны межхарактерного склада,
и дышали мысли знойно из раздумчивого ада.
А в Москве себе спокойно началась олимпиада.

Мне пророчили и врали, восторгались мной открыто,
меж собой лишь называли жизнерадостным рахитом.
Были хуже, чем напасти, безобидные наветы,
на зубах скрипели страсти, как фальшивые монеты.
А в Москве осталось счастье, а в Москве осталось лето.

Я простился с суматохой, расписался за былое,
и поплакала эпоха за мое житьё гнилое.
То ли в трансе, то ли в гневе стали траурными жесты,
жухли листики на древе, и готовились оркестры -
а в Москве на Новодевичьем подыскивали место.

И сказал я всем спасибо за прощальные приветы,
и тепло моих улыбок сохранилось на портретах,
я глядел со стен любезно в наше солнечное завтра,
и писал довольно пресно обо мне какой-то автор...
А в Москве орали песни и встречали космонавтов.

*******

Для тех несчастных, кто словом первым
И первым взглядом твоим сражен,
Ты есть, была и будешь перлом,
Женой нежнейшей из нежных жен.

В округе всяк, не щадя усилий,
Трубит - как дивны твои черты...
Но я - то знаю, что меж рептилий
Опасней нет существа, чем ты.

Под нежным шелком, сквозь дым фасона,
Свиваясь в кольца, как напоказ,
Блистает туловище дракона!
Но этот блеск не для третьих глаз.

Для третьих глаз - ты в нарядной блузке
Сидишь изящно, глядишь светло,
Читая что-нибудь по-французски
К примеру Шодерло де Лакло...

Не только зубы, но даже десны
И даже губы твои, клянусь, -
Столь кровожадны и смертоносны,
Что я и сам иногда боюсь.

И тем смешней слепота, с какою
Очередной обреченных франт,
Рисуясь топчется пред тобою,
Как дрессированный элефант.

Отмечен смертью любой, кто страстью
К тебе охвачен, любовь моя!
Однако, к счастью или к несчастью,
Об этом знаю один лишь я.

А я не выдам не беспокойся.
Чем навлекать на себя грозу,
Уж лучше сам, развернувши кольца,
Прощусь - и в логово уползу.



*******

И снова, и снова срываюсь на волю
И медленно еду по чистому полю.
Настольною лампою путь освещаю,
Тяжелою цепью на шее мотаю.
А справа и слева - болота с чертями,
Земля под ногами изрыта кротами,
На каждом шагу - то покойник под снегом,
То смерть с топором, то разбойник с ночлегом.
Ползу, проклиная нелегкую долю,
По длинному-длинному минному полю.
Опять и опять, как сапер, ошибаюсь,
И снова взрываюсь и в небо взвиваюсь,
Лечу без дороги, оставивши дома
Свои космодромы, свои космодромы.
А силы нечистой и в небе хватает,
И в космосе тоже пираты летают,
Туземцы мелькают, грызет ностальгия -
Но к вам не вернусь я, мои дорогие.
У вас новогодье все ближе и ближе,
А я, как известно, январь ненавижу...
Петух прокричал, я надрывисто свистнул -
И, как нарисованный, в воздухе висну.

*****

Кадриль

Никакой жасмин под окном не пах.
Ни один в садах соловей не пел.
Паче страсти жаждала ты вражды.
Я любил тебя, я сказал - изволь.

Там и сям настроил я крепостей,
зарядил чем следовало стволы,
карту мира вычертил в двух тонах,
разместил над ней силуэт орла.

Не смущал меня проливной напалм,
фейерверк убийственный не страшил.
Я хотел увидеть твою страну.
Я мечтал замерзнуть в ее снегах.

В генеральском раже свинцом соря,
в то же время думал я вот о чем:
если вдруг у нас родилась бы дочь,
почему б ее не назвать Мари?

Это было мощное кто кого,
кроме шуток, вдребезги, чья возьмет.
Дорогой воздушно-морской масштаб.
Агентура в консульствах всей земли.

Я в потемках дымных терял глаза,
от пальбы тупел, зарастал броней.
Ты роняла в пыль аромат и шарм,
изумруды, яхонты, жемчуга.

Но и в самом что не на есть аду,
в толкотне слепых полумертвых войск,
ты казалась все еще столь жива,
что пресечь огонь я не мог никак.

И гораздо после, когда пожар
сам собою стал опадать, редеть,
ты, хранила столь еще свежий блеск,
что, смотря в бинокль, я сходил с ума.

Отовсюду видная сквозь руин,
ты была немыслима как цветок;
не берусь конкретно сказать - какой,
полагаю все же что иммортель.

И когда пожар, повторяю, стал
опадать, клубя многолетний прах;
до нуля дотлел основной ресурс,
а за ним неспешно иссяк резерв;

от штыка последний погиб смельчак,
дезертир последний исчез в тылу.
И остались мы наконец одни
на плацдарме, словно в Эдеме вновь.

Парабеллум я утопил в ручье,
золотой сорвал с рукава шеврон,
силуэт орла завещал в музей,
карту мира выбросил просто так.

Если хочешь, действуй, дозоров нет.
Применяй картечь свою, Бог с тобой.
Подойди и выстрели мне в лицо.
Через два часа я приду в себя.

*******

Так бывает, так случается.
Только лето перебродит -
Что-то теплое кончается,
Что-то зябкое приходит.

Находясь в опустошенности,
Понимаем мы устало,
Что погрязли в отрешенности,
А чего-то не хватало.

Оказалось, мы убожество
Внесто Бога сотворяли
И ключей такое множество
Из карманов растеряли.

Не открыть нам душ таинственных,
Не закрыться от неверья.
И остался нам единственный
Ключ - от собственной от двери.

Нет за дверью места вечному,
Нет угла шутам и певчим,
И обрадоваться нечему,
И оправдываться не в чем.

*******

Меланхолический романс

Я прошёлся по террасе, перебрал в кармане мелочь,
переставил настроенье из весны вовнутрь ума
И надеждами окрасил новизны проект несмелый,
словно глазу очищенье от усталости бельма.

И взялись меня морочить запах крови, дым и слякоть
чуть прозрачных тротуаров, словно голос мой былой
начинает кровоточить, порывается заплакать
из дымящих мемуаров, что ношу я под полой.

Но в невиданной манере рисовал сподвижник марта,
и прозрачнели без меры фонари в своём цвету,
и распахнутые двери телефонных автоматов,
как прозрачные вольеры, обнимали пустоту.

И прозрачная природа капли бросила, как пули,
всё, что было неудачно, смыли слёзы, чуть звеня -
и меня вдруг мимоходом, ненароком окунули,
и я тоже стал прозрачным, и глядели сквозь меня.

И цвета вдруг поменялись: мир - как радужные стёкла,
и дальтоник с шевелюрой нервно вздрагивал в тоске:
сквозь туман всё было алым, сквозь дома всё было блёклым,
сквозь меня всё было бурым, точно рана на виске...

*******

Под знаменем Фортуны, до боли, до дрожи,
Настраивал я струны, прости меня, Боже!
И пел в восторге диком о счастье великом.
А счастье было сладко, но редко и кратко.

Отцвел мой дальний берег давно и напрасно.
Звезда моих Америк взошла и погасла.
Поднявшись из долины почти до вершины,
Я двинулся обратно, зачем - непонятно.

Капризные арены мой дар погубили,
Корыстные царевны мой жар потушили.
Одна на свете дама, и та - моя мама,
Меня любила просто, ни за что, ни про что.

Смычок пришел в негодность, струна истрепалась,
Моя былая гордость до дна исчерпалась,
Людей просить не смею, царей не имею,
Тебя просить негоже, и все же, о Боже!

Познав любовь-измену от края до края,
Всему нашел я цену, цена небольшая.
Не дай мне, Боже, боле ни дрожи, ни боли.
Взамен всего такого - ты дай мне покоя.

Пускай дымятся где-то и степи, и горы.
Куда в мои-то лета мне эти просторы!
Пускай в иные страны текут океаны.
Зачем, зачем, Владыко, мне столько воды-то!

Ручей, очаг и ложе - не больше, о Боже.
Избавь мой слабый гений от всяких учений.
Не нужно мне Сорбонны, но дай мне свободы!
И я, презрев лавины, дойду до вершины.

До горнего утеса, до высшего класса,
До главного вопроса, до смертного часа,
Когда в одеждах белых сквозь первые вьюги
На мой отцветший берег слетят твои слуги.

1986

*******

Фиалковый букет

Я очень ясно вижу. Я чувствую нутром,
Как с нею по Парижу мы запросто рванем.
А также мне сдается, что, глядючи на нас,
От зависти загнется весь ихний Монпарнас.

Хоть справа глянь, хоть слева - один сплошной плезир.
Она ж чиста, как Ева, прохладна, как пломбир.
И вся одета в смелых таких полутонах,
А я при этом в белых штиблетах и штанах.

И если, скажем, будет тяжелым мой карман,
Тогда мы с ней, как люди, зайдем в кафе-шантан.
Купив совсем случайно фиалковый букет,
Найдем чрезвычайно отдельный кабинет.

Допустим-предположим, а вдруг, а может быть,
Что там как раз мы сможем себя уединить.
По глянцевому краю, шурша, пройдет игла,
И тут же заиграет пластинка из угла

Одну из тех мелодий, что так приятны нам,
Чего-нибудь навроде: "тарья-дэрья-дарьям".
Потянет-одурманит под аккомпанемент,
И вот, глядишь, настанет решительный момент.

Но, может, и случится, чего я так боюсь:
Внезапно омрачится наш радужный союз,
Красоток всего мира единая черта -
Попрет из-под плезира рязанская туфта.

И вдруг она как ахнет: "Ах, нет! Ах, нет! Ах, нет!
Понюхайте, как пахнет фиалковый букет!"
Подскочит, отвернется - по-своему права.
И мне уже придется подыскивать слова.

Потом-то все, наверно, окончится "о'кей"!
Но сколько ж надо нервов! У нас и то ловчей.
До боли мне знакома вся эта благодать.
Опять же, будь я дома, я знал бы, что сказать.

У нас бы я не стал бы терзать мадемуазель.
"Подумаешь, сказал бы, какая цитадель!
Сказал бы, мол, не жалко! Возьмите ваш платок!"
Но это ж - парижанка! А Запад - не Восток.

Кругом одни загадки, того гляди - сгоришь.
Поэтому, ребятки, не еду я в Париж!
Пою красивым басом и дергаю струну,
Все крепче с каждым часом любя свою страну.

Хожу по Конотопу среди родимых стен
И не стремлюсь в Европу. На кой она мне хрен!
Хоть губы ваши жарки, спокоен я вполне.
Прощайте, парижанки, скучайте обо мне.

1983

*******

Свеча погасла на столе,
Мечты схоронены в золе.
Конец главы, другая часть,
Но не горит моя свеча.
А у начала всех начал,
Когда свечу я зажигал,
Была рука моя тверда -
Свеча горела, как звезда,
И был прекрасен полумрак
Свечой, что грезил Пастернак.
Был мир на части разделен -
На мрак и свет, на явь и сон.
Свеча горела на столе,
И грелась плоть в ее тепле.

И был на части разделен
Не только мрак, не только сон -
Сама Судьба своей рукой
Делила мир на мой и твой.
Зажжем свечу, начнем главу -
Но сон вершится наяву,
И то, что в нем разделено,
Нам не соединить в одно.
И не горит моя свеча,
Ее задуло невзначай,
И нету больше полутьмы,
И на свету остались мы...
Неужто верить в свой удел,
Что Бог терпел и нам велел?

Неужто помнить на свету
О том, что скрылось в темноту -
Как был нам сделан тайный знак
Свечой, что грезил Пастернак?
Тугую боль былых обид
И совращенья властный стыд -
Зачем им жизнь твою венчать?
Вед все сгорело, как свеча!
...А мир на части разделен:
Святая ложь - правдивый сон,
Земля и небо, ад и рай,
Твори добро - и счастье знай...
А я, погасшею свечой,
Завис меж небом и землей...

*******

Ожидает весел лодочка у плеса.
Ожидает весен ива у откоса.
Иволга вздыхает, плача что есть мочи.
Небо затухает, дожидаясь ночи.
Сердце человечье ищет ожиданья,
Радуется встрече, плачет с расставанья.

А меня терзает кто-то позабытый,
Кто-то ожидает сном или молитвой.
Кто ж это хлопочет, тянет ожиданье,
Словно бы не хочет встреч и расставанья?
Словно бы страдает - стоит лишь решиться...
Нет, не ожидает. Снова я ошибся...

*******

Я помню клевер, я помню луг,
я помню север, я помню юг,
и храм природы, и день как миг,
и наши годы, и нас самих.
Я помню вечер, огни, туман,
и слабый ветер из дальних стран,
в минуту горя и в добрый час
я помню море, я помню Вас.
Гляжу тревожно вперёд, вперёд.
Весьма возможно, что все пройдет.
И как бы дружно ни жили мы,
все так ненужно пред царством тьмы.
Уже проходит, уже прошло,
вот-вот проводят, дадут весло.
И станет ясно и решено,
что все напрасно и все равно.
Растаял вечер, исчез туман,
умчался ветер из дальних стран,
и нынче снова, собравшись в путь,
я слышу слово: забудь, забудь.
Пиши, исполни, умей терпеть,
не надо помнить, уметь, успеть...
Я все исполню - но вот беда:
я помню, помню... И так всегда.
Я помню клевер, я помню луг,
я помню север, я помню юг,
в минуту горя и в добрый час
я помню море, я помню Вас.
И пусть, как веха тех славных лет,
шагает эхо за нами вслед,
и нами всеми в часы обид
пускай то время руководит!
И если встретит нас черный мрак,
пускай нам светит его маяк,
и на призывы к былым мирам
его мотивы ответят нам.

*******

Финиш, всеобщий финиш.
Скоро по миру двинешь.
Скоро ль в умах застынешь,
Что от сует отнимешь,
Как поголовье примешь?

Финиш, всеобщий финиш.
Чем к небосклону ринешь,
Что ожиданью кинешь?
Финиш, всеобщий финиш.
Скоро ль мне душу вынешь?

*******
Tags: