Клен над моей головой

"...И ощутить сиротство, как блаженство"

10 апреля - день рождения Беллы Ахмадулиной




Понаблюдаем за экраном,
а холст пусть ждет своей поры,
как будто мы в игру играем,
и вот Вам правила игры.

Поверьте мне, как я Вам верю,
И следуйте за мной теперь.
Есть тайна за запретной дверью,
а мы откроем эту дверь,

Войдем в простор чужих владений!
Художник наш вот-вот заснет.
Вы - зрители его видений,
а я в них - Ваш экскурсовод.

Заснул Художник. Холст не начат,
меж тем идет куда-то он.
Что это значит? Это значит,
что наш Художник входит в сон.

А нам, по волшебству кино,
увидеть сон его дано.
===

Жаждешь узреть - это необходимо -
(необходимо? зачем? почему?) -
жаждешь узреть и собрать воедино
все, что известно уму твоему.

Жаждешь, торопишься, путаешь, боже,
вот сколько нужно: глаза, голоса,
горе... а радости? Радости тоже!
Радости, шалости и чудеса!

Жаждешь и думаешь: помню ль? могу ли?
Вечер в Риони, клонящий к слезам
солнцем и свадьбою: "Лиде"... "Макрули"...
И Алазань? Как забыть Алазань?

Жаждешь в душе твоей, в бедном ковчеге,
соединить без утрат и помех
все, что творится при солнце и снеге:
речи, поступки, и солнце, и снег.

Жаждешь... Но если, всевышним веленьем,
вдруг обретешь это чудо и жуть,
как совладаешь с чрезмерным виденьем,
словом каким наречешь его суть?
===



Масштабы жизни.

Как комната была велика!
Она была, как земля, широка
и глубока, как река.
Я тогда не знал потолка
выше ее потолка.
И все-таки быстро жизнь потекла,
пошвыряла меня, потолкла.
Я смеялся, купался и греб...
О детских печалей и радостей смесь:
каждое здание - как небоскреб,
каждая обида - как смерть!
Я играл, и любимой игрой
был мир - огромный, завидный:
мир меж Мтацминдой и Курой,
мир меж Курой и Мтацминдой...
Я помню: у девушки на плечах
загар лежал влажно и ровне,
и взгляд ее, выражавший печаль,
звал меня властно и робко.
Я помню: в реке большая вода,
маленькие следы у реки...
Как были годы длинны тогда,
как они сейчас коротки!
===



За что мне все это?
Февральской теплыни подарки,
поблажки небес:
то прилив, то отлив снегопада.
То гляну в окно:
белизна без единой помарки,
то сумерки выросли,
словно растения сада.

Как этого мало,
и входит мой гость ненаглядный.
Какой ты нарядный,
а мог оборванцем скитаться.
Ты сердцу приходишься братом,
а зренью - наградой.
О, дай мне бедою
с твоею звездой расквитаться.

Я - баловень чей-то, и не остается оружья
ума, когда в дар принимаю
твой дар драгоценный.
Входи, моя радость.
Ну, что же ты медлишь, Андрюша,
в прихожей,
как будто в последних потемках за сценой?

Стекло о стекло, лоб о губы,
а ложки - о плошки.
Не слишком ли это?
Нельзя ли поменьше, поплоше?
Боюсь, что так много.
Ненадобно больше, о, боже.
Но ты расточитель,
вот книга в зеленой обложке.

Собрат досточтимый,
люблю твою новую книгу,
еще не читая, лаская ладонями глянец.
Я в нежную зелень проникну
и в суть ее вникну.
Как все зеленеет -
куда ни шагнешь и ни глянешь.

Люблю, что живу,
что сиденье на ветхом диване
гостей неизбывных его обрекло на разруху.
Люблю всех, кто жив.
Только не расставаться давайте,
сквозь слезы смотреть
и нижайше дивиться друг другу.
===



Очки.

Вот кабинет, в котором больше нет
Хозяина, но есть его портрет.
И мне велит судьбы неотвратимость
Сквозь ретушь отчуждения, сквозь дым
Узнать в лице пресветлую родимость
И суть искусства, явленную им.

Замкнул в себе усопших книг тела
Аквариум из пыли и стекла...
Здесь длилась книг и разума беседа,
Любовь кружила головы в дому.
И это все, что кануло бесследна,
Поэзией приходится уму.

Меня пугают лишь его очки -
Еще живые, зрячие почти.
Их странный взгляд глубок и бесконечен,
Всей слепотой высматривая свет,
Они живут, как золотой кузнечик,
И ждут того, чего на свете нет.
===

Снимок.

Улыбкой юности и славы
чуть припугнув, но не отторгнув,
от лени или для забавы
так села, как велел фотограф.

Лишь в благоденствии и лете,
при вечном детстве небосвода,
клянется ей в Оспедалетти
апрель двенадцатого года.

Сложила на коленях руки,
глядит из кружевного нимба.
И тень ее грядущей муки
защелкнута ловушкой снимка.

С тем - через "ять" - сырым и нежным
апрелем слившись воедино,
как в янтаре окаменевшем,
она пребудет невредима.

И запоздалый соглядатай
застанет на исходе века
тот профиль нежно-угловатый,
вовек сохранный в сгустке света.


Какой покой в нарядной даме,
в чьем четком облике и лике
прочесть известие о даре
так просто, как названье книги.

Кто эту горестную мету,
оттиснутую без помарок,
и этот лоб, и челку эту
себе выпрашивал в подарок?

Что ей самой в ее портрете?
Пожмет плечами, как угодно!
и выведет: Оспедалетти.
Апрель двенадцатого года.

Как на земле свежо и рано!
Грядущий день, дай ей отсрочку!
Пускай она допишет: "Анна
Ахматова", - и капнет точку.
===


Художник медлит, дело к полдню.
Срок сна его почти истек.
Я голосом моим наполню
его безмолвный монолог.

"Я мучался, искал, я страждал
собою стать, и все ж не стал.
Я спал, но напряженьем страшным
я был объят, покуда спал.

Отчаявшись и снова веря,
я видел луг, и на лугу
меня не отпускало время,
и я был перед ним в долгу.

Хотел я стать светлей и выше
всего, чем и недавно был.
И снова ничего не вышло.
Я холст напрасно погубил".

Он самому себе экзамен
не сдал. Но все это смешно.
Он спит и потому не знает,
что это - сон или кино.

Он выхода пока не видит.
Лежит, упав лицом в траву.
Во сне - не вышло. Может, выйдет
немного позже, наяву.
Tags:
Перечитала те стихи, которые ты (вы? ой, я запуталась!)) цитируешь.
Счастье, что она была здесь, в этом мире. Рядом с нами. Небожитель.

"Люблю, что живу,
что сиденье на ветхом диване
гостей неизбывных его обрекло на разруху.
Люблю всех, кто жив.
Только не расставаться давайте,
сквозь слезы смотреть
и нижайше дивиться друг другу."

Ну да. Это, думаю, о Вознесенском... "Ну, что же ты медлишь, Андрюша,
в прихожей..."
Да, думаю, о нем.
Странная была четверка! Талантливая до невозможности.
Он тоже посвящал стихи Белле.

Нас много. Нас может быть четверо.
Несемся в машине как черти.
Оранжеволоса шоферша.
И куртка по локоть - для форса.

Ах, Белка, лихач катастрофный,
нездешняя ангел на вид,
хорош твой фарфоровый профиль,
как белая лампа горит!

В аду в сковородки долдонят
и вышлют к воротам патруль,
когда на предельном спидометре
ты куришь, отбросивши руль.

Люблю, когда выжав педаль,
хрустально, как тексты в хорале,
ты скажешь: «Какая печаль!
права у меня отобрали...

Понимаешь, пришили превышение
скорости в возбужденном состоянии.
А шла я вроде нормально..."

Не порть себе, Белочка, печень.
Сержант нас, конечно, мудрей,
но нет твоей скорости певчей
в коробке его скоростей.

Обязанности поэта
не знать километроминут,
брать звуки со скоростью света,
как ангелы в небе поют.

За эти года световые
пускай мы исчезнем, лучась,
пусть некому приз получать.
Мы выжали скорость впервые.

Жми, Белка, божественный кореш!
И пусть не собрать нам костей.
Да здравствует певчая скорость,
убийственнейшая из скоростей!

Что нам впереди предначертано?
Нас мало. Нас может быть четверо.
Мы мчимся -
а ты божество!
И все-таки нас большинство.

1964
Да, она, конечно, богиня.

Я видела ее, Евтушенко, Вознесенского, Рождественского в коридоре Выборгского Дворца культуры, где было грандиозное выступление поэтов. Это было в начале шестидесятых, тогда был сумасшедший бум поэзии. Это было во время антракта, по коридору шла толпа народа, и они в этой толпе, прямо впереди меня.
Белла произвела на меня впечатление: белокожая, с темно-рыжими волосами, высокой прической "бабетта" с начесом. Пушистый джемпер, узкая юбка, туфельки на маленькой шпильке. Она выделялась: красивая, изящная, загадочная...
"Дневник" Нагибина.

Захватывающий по честности взгляда на свою грешную жизнь
О! Я недавно купила эту зеленую книгу, но еще не открывала ее.
изысканная как гумилевский жираф. Другой такой не было, нет и не будет
Надя, как ты чудесно написала! "Изысканная как гумилевский жираф..." Я бы не додумалась. Ты - сама поэт.
"Жми, Белка, лихач катастрофный,
Нездешняя ангел на вид.
Хорош твой фарфоровый профиль,
Как белая лампа, горит.
В аду в сковородки долдонят
И вышлют к воротам патруль,
Когда на предельном спидометре
Ты куришь, отбросивши руль".

Всегда это вспоминаю.
Вознесенский: "Нездешняя ангел на вид".
Совсем не знаю её творчество, надо будет устранить этот пробел.
Я вчера целую книгу прочитала под горячую руку. Ее воспоминания о детстве, юности, войне, людях, а значит и о стране, и о мире. В середину своих воспоминаний ее муж, художник Борис Мессерер (двоюродный брат Майи Плисецкой) вставил воспоминания Беллы. Потрясающе интересно. "Промельк Беллы" называется.
Видел эту книгу в книжном. Безусловно, очень талантливые люди.